Свидетель в багажнике

Неделя австрийского порядка, пивных соблазнов, фуникулеров и одного молчаливого мешка угля, который появился в середине маршрута, не спорил, не пил и все равно пережил нас всех.

Бен Кингсли, пол-евро и хорватский психоз #

Пес с утра поднял меня раньше плана: я его выгулял, потом попытался досыпать тем тяжелым сном, после которого человек уже не отдыхает, а просто временно отсутствует в протоколе. Мы выехали из Белграда передвижной лабораторией по проверке того, сколько административной Европы можно залить в человеческий мозг через лобовое стекло. В багажнике лежали вещи, в голове - пустой утренний гул, впереди - три одинаковых куска пути по двести километров. Карта называла это маршрутом.

Первый перегон прошел под зарубежную музыку и молчаливую растряску после утра. Разговоров было мало. Человек за рулем еще договаривался с реальностью, штурман делал вид, что контролирует пространство, а пространство уже раскладывало на столе перчатки, штампы и рулетку. Я перебирал в голове, что мы могли забыть из запланированного, но после выезда такая мысль работает только как издевательство. Если забыл - поздно. Если не забыл - все равно поздно нервничать. Оставалось смотреть на дорогу и решать, это мы едем в отпуск или нас аккуратно запускают в длинный европейский тест, где правильный ответ написан мелким шрифтом на дорожном знаке.

На первой заправке был приобретен блок стиков для iQOS. Формально - покупка. По сути - эвакуация вредной привычки через границу до того, как ее обложат ценой, моралью и европейским ассортиментом. В стране назначения такого не продают, аналоги стоят как налог на слабость. Цивилизация начинается там, где человек заранее запасся тем, без чего через сутки будет разговаривать с автоматом по продаже сигарет как с исповедником.

Закупившись, мы сели за столики заправочного кафе, жевали бутерброды и курили. За соседними столами сидели люди, вероятно, автобусные пассажиры. Перед каждым стоял кофе и несколько пачек сигарет, будто они ехали не в Европу, а на короткую аудиенцию к акцизному богу. У нас виза была на пять минут, но по их запасам выходило, что настоящие командировочные смертники - они. Блок стиков улегся в рюкзак и больше оттуда не вылезал. Только со временем пустел, как маленький контрабандный календарь.

Сербскую границу мы проскочили легко. Пограничница посмотрела, совпадают ли наши лица с изображениями, удивилась, что Евросоюз выдает визы на такой короткий срок, и пропустила нас дальше. Даты визы она изучила так, будто нам выдали не разрешение на въезд, а талон на десятиминутное знакомство с цивилизацией.

На венгерской границе нас встретила тетенька, считавшая людей для вычисления времени простоя. Она провела взглядом по салону, занесла нас в будущую статистику ожидания, и мы официально стали частью европейской очереди. Рядом сидел пограничник с лицом Бена Кингсли из “Острова проклятых” и стоял таможенник с выражением человека, которого опять поставили охранять Евросоюз от чужих носков, дорожных бутербродов и семейных чемоданов. Бен Кингсли отсканировал документы, Евросоюз отсканировал нас в анфас и в пальцы, а таможенник спросил, везем ли мы что-нибудь.

Мы открыли багажник. Таможенник заглянул внутрь и немедленно попросил закрыть. Чемоданы не оказали сопротивления. Оружие не торчало. Наркотики не светились. Переносное орудие полевой артиллерии отсутствовало как класс. Таможенник махнул рукой с видом человека, которому вместо преступления показали семейный архив, и Европа нехотя втянула нас дальше.

Через полчаса мы уже ехали дальше под “Блестящих” и “ВИА Гру”. Аварийная сирена постсоветской части мозга. Будапешт пытался существовать где-то за шумозащитной стеной, но венгры закрыли панораму так основательно, будто город временно сняли с показа за технические работы. Зато ремонт половины центральной магистрали они не спрятали. Вот он, настоящий общеевропейский собор: конусы, сужение, желтая разметка и вера в то, что страдание автомобилиста очищает инфраструктуру.

Где-то там и начала расшатываться психика. Дорога сужалась, знаки множились, полосы исчезали, а дорожные рабочие стояли с лицами людей, которые в сезон отпусков выбрали единственное свободное место для раскопок - всю центральную магистраль. Они не спешили, потому что асфальт, в отличие от туристов, никуда не опаздывал.

Заправка посреди Венгрии сработала как пункт санитарной обработки путешественников. Перекусить, поглядеть на шоколадки, отдать пол-евро туалетному ведомству и снова выкатиться в ремонтную траншею. Пол-евро за туалет я воспринял как первый прямой платеж в бюджет абсурда. Уже потом вспомнили, что была идея взять пару банок венгерского пива. Когда еще попробуешь венгерское пиво? В нормальном состоянии - никогда. В поездке - почти этнография, только с липким рулем и растущей подозрительностью к дорожным конусам.

Аня внимательно смотрела на дорожные знаки и номера. На венгерских номерах буква H.

— А где мы сейчас едем? В Хорватии?

Мое лицо тихо съехало к окну. Путешествие ушло из навигатора в температурный сон: где нужно прямо - там конусы, где нужна страна - там географический спор, где нужна пауза - там “ВИА Гра”.

Если Аню такие разгоны бодрят, значит я, как штурман, обязан идти до конца. Главное - не трясти водителя смехом до уровня, при котором автомобиль начнет принимать самостоятельные решения.

Следующий номер был TL.

— Таллин небось? — Нет, скорее всего Тольятти.

Следующие десять минут мы выясняли, в какой стране Таллин. Выбирали из Латвии и Литвы, но методом исключения прижали Эстонию к стенке. Европа за окном была перекопана, внутри машины шел саммит по географии, и никто не мог гарантировать, что к вечеру Венгрия не окажется под Тамбовом.

На подъезде к Австрии терпение Ани лопнуло:

— Опять все перекопали? Копают и копают. Кроты! Землеройки! Весь Евросоюз перекопали.

Под этот праведный гогот мы и пересекли отсутствующую границу между Венгрией и Австрией. О факте пересечения сообщило приложение доставки еды, внезапно предложившее заказать что-нибудь в Вене. Паспорт никто не спрашивал, зато телефон уже знал, где мы, чего хотим и в какой столице нам пора начать думать о сосисках. Я открыл базовый немецкий и на всякий случай выучил главное: спасибо, здравствуйте, два больших пива, Польши не должно существовать.

На въезде в Австрию стояли сотни ветряков, гектары солнечных панелей и биогазовый завод, перерабатывающий коровьи какахи в электричество. Зеленая энергетика, будущее, коллективная экологическая молитва. И над всем этим - здоровенный нефтеперерабатывающий завод OMV. Ветряки сдували запах навоза на Братиславу, завод хмуро напоминал, кто тут старший, а мы въезжали в Вену и мечтали о подвиге.

Вена встретила нас ограничением скорости в 30 километров в час с нулевым нештрафуемым порогом. Здесь не ездят, здесь исповедуются перед камерой контроля.

Тридцать километров в час до империи #

Тридцать километров в час после венгерских ремонтов ощущались назначенной скоростью мысли. Машина тихо просачивалась в город, как подозреваемый в превышении будущих намерений. Где-то за углом, я был уверен, стоит прибор, который считывает скорость, степень гражданской зрелости, отношение к сортировке мусора и все случаи, когда ты мысленно назвал камеру контроля нехорошим словом.

До жилья мы доползли в состоянии слегка обжаренного рассудка. Остановились у Серёжи: он жил в Австрии, знал местные ходы и приходился в моей семейной географии бывшим парнем подруги супруги. На таких связях обычно и держится международный туризм - не на путеводителях, а на длинной цепочке людей, которые когда-то были кому-то кем-то.

Первые минуты Серёжа смотрел на нас как человек, к которому в квартиру внесли не гостей, а ближайшие несколько дней. Где-то внутри щелкнула привычная рик-и-морти-механика: один лезет в портал, второй понимает, что портал уже в прихожей. Саша в его исполнении быстро превращался в Санчо Панчо, любой вопрос на “кто” рисковал закончиться Красной Армией, а “хочется движухи” всплывало в разговорах без расписания, как знак ремонта посреди трассы. Вечером за пивом Серёжа посмотрел на мою татуировку с костями и @, веселый роджер цифрового пиратства, и начал подозревать в ней коловрат. Международная встреча получила религиозно-кондитерский оттенок.

Район сразу демонстрировал редкое понимание слова “тишина”. Кладбище было видно с балкона, и часть соседей в принципе не спорила о парковке, ремонте и громкой музыке. Под окнами были общественные участочки, где жители занимались садоводством или выращивали сорняки с видом людей, получивших на это письменное разрешение у самой Восточной империи. В качестве профанации законов двухглавой они поставили формальную песочницу. Если рядом нет детской площадки, жильцы обязаны оборудовать что-то для детей. Песочница полностью поросла травой и выглядела как минимальный пакет детства после археологического сезона. Песок установлен, совочек подразумевается.

Подземная жизнь Вены кишела публикой. Арабка с продуктами. Скинхеды с пьянки, вероятно еще не ложились спать. Пиджаки с запонками дороже телефонов. Женщина-серфер на стыке вагонов, ловящая поворот метро так, будто ей обещали олимпийскую медаль. Венский метрополитен перемалывал всех в один чинный фарш городского движения и выдавливал наверх через станции. На поверхности люди снова делали вид, что они отдельные личности.

На поверхности не покидало ощущение, что то ли Вену строили как Белград, то ли Белград как Вену. Конечно, второе, но мозг уже начал мухлевать с доказательствами. Дежавю лезло из каждого угла: вот улочка, вот фасад, вот человек, который мог бы стоять в Белграде, если бы его заранее отполировали, покрасили, заставили платить налоги по расписанию и запретили парковаться там, где человеку даже нужду справить не приспичит.

Туристы-одиночки прорывались через процессии организованных групп, натыкались на местных и рассыпались по сувенирным лавкам, ларькам с сосисками, церквям, площадям, музеям и прочим ловушкам культурного самоуважения.

Культурная мышца, пчелы и мертвые цветы #

После Бельгии было трудно заставить себя зайти в галерею. В Антверпене, когда за билет отдал сорок с лишним евро, ты уже не посетитель, а человек, подписавший контракт на впитывание культурного наследия. Ты обязан обсмотреть каждый угол, обдумать каждую картину и хотя бы раз сделать лицо, будто понял художника. В Вене местным бесплатно или почти бесплатно, туристам двадцать евро. За двадцать евро взгляд уже не гладит каждый мазок. Он кивает картинам через одну.

Вот вам тема для антропологического исследования: влияние цены билета на напряжение культурной мышцы. За сорок евро человек становится искусствоведом. За двадцать - туристом. Бесплатно - опять ребенком, который лезет нажимать все кнопки.

Городской музей сломал мою теорию о колено. Он был бесплатный и отличный. Мы облазили его весь, потрогали все интерактивные детали, Аня сначала прищурилась на музейную коробку с пчелами, потом сложилась внутрь с решимостью человека, который пришел в культуру не смотреть, а проверять. Я примерил койф и рукавицу. Снаружи это выглядело как культурный досуг. Изнутри - как внезапный приступ музейного мародерства в рамках правил. На выходе мы признали, что если бы за это взяли двадцать евро, было бы не жалко. Антропологи, сворачиваем оборудование: мы просто насытились картинами и начали реагировать только на кнопки, пчел и железные головные уборы.

Впрочем, Вена не сдавалась даже в живописи. Я не запомнил художника, но запомнил его цветочные натюрморты: одни и те же мертвые цветы, а среди них каждый раз ползает, сидит или притворяется случайностью какая-нибудь живность. Тут бабочка, там ящерица, дальше гусеница, улитка. Маленькая движущаяся поправка к музейной неподвижности.

Сорок минут бесконечного пива и механика подвига #

Суббота началась тяжело. Во-первых, Серёжино расписание упиралось в шаббат до девяти. Во-вторых, Вена большая, а ноги - расходный материал. В-третьих, мы уже окончательно выглядели туристами, и день открывал под нами один люк за другим.

Дневной абонемент на транспорт был временным гражданством подземелья. Нас признали существами с правом всплытия в центре, но оставили за собой право возить через городские кишки до потери ориентации.

К храму мы брели по инерции маршрута. Точка была отмечена заранее, а зачем она нам нужна, никто уже не помнил. Перед входом стояла очередь с лицами людей, которые тоже пришли не из жажды откровения, а потому что точка отмечена. Какая-то иностранка спросила, сколько стоит билет. Серёга сказал: бесплатно. Бесплатный храм в Вене сразу стал подозрительным. Я допивал Almdudler из супермаркета и думал не о вечности, а о пустой бутылке. Можно с ней внутрь? Нельзя? Сейчас из тени выйдет человек, созданный специально для этого нарушения? Мы зашли, посмотрели фойе и вышли так аккуратно, будто поставили подпись в журнале. Сосиски и пиво вернули нас в тело, причем тело сразу потребовало продолжения эксперимента.

У часов в полдень крутилась карусель правителей, у каждого часа был свой музыкальный отрывок, а полсотни человек стояли на тротуаре в торжественном молчании. Некоторые подходили к табличке с перечнем мелодий, будто сверяли, какой именно правитель сейчас медленно выползает из механики. Действо выглядело непозволительно неспешно, особенно когда вокруг, буквально на каждом углу, продают сосиски и пиво. Монархия шла мимо на приводе.

В переулках нашелся книжный, прокуренный шалфеем. Вход выглядел потрепанно, переулок пустовал, а значит, книжный не мог быть плохим. Случайный прохожий туда не заглянет, потому что случайный прохожий обычно занят более понятными грехами. На полках соседствовали “Коммунистический манифест”, “Мы” Замятина, основы экономической теории и немецко-польский солдатский разговорник сороковых годов. Сначала мы подумали, что это буккроссинг, но сотрудник лавки попросил с нас три евро, и разговорник перешел из военной истории в личное имущество. Внимательный читатель мог за один заход освоить монетарную политику, антиутопию и фразу “где аэродром?”, что для Центральной Европы уже почти базовый туристический набор.

Но настоящий путь лежал в пивную Мекку. По прибытии в которую гид произнес слова, после которых внутри любого приличного человека начинается мелкая гражданская война:

— У вас есть сорок минут на дегустацию, пива неограничено.

Рациональное поведение было отменено юридически, морально и биохимически. Сорок минут начали тикать не в часах, а в стаканах. Мы ходили от сорта к сорту с лицами людей, которым выдали план, потому что где-то в Австрии серьезный человек произнес слово “неограничено”. Попробовали каждого пива по разу и вышли наружу. После неограниченной дегустации человек либо становится философом, либо ищет тир. Мы выбрали прикладную философию.

Серёжа сказал, что есть парк, где нам дадут пострелять. Он произнес это так буднично, будто после пивной дегустации нормальный венский человек всегда идет сверять глазомер с винтовкой. Дальнейшие уговоры были избыточны, как инструкция к кирпичу. На выходе из метро курить запрещалось, а в парке уже было можно: свободу здесь не отменяли, просто точно указывали, где ее начинать. В парке мы зашли в сомнительный ужастик, от которого Серёга обделался заранее, а на следующем аттракционе с раскручиванием на высоте 95 метров у него уже закончились запасы страха. Аня придерживала новые очки у лица, потому что еще немного - и Вена получила бы бесплатную оптику с высоты. В тире винтовки были несуразно тяжелыми, упор - для людей карликового роста, а оптика, похоже, была прикручена для красоты и унижения. Мы сгибались к прикладам, как неудачные рекруты армии Франца Иосифа, и каждый выстрел больше проверял позвоночник, чем меткость. Приз выдали один на двоих: маленькую подушку с единорогом. Единорог еще не знал, что уже назначен игрушкой для нашей собаки.

Последним развлечением был туалет и наблюдение за вело-мальчишником. Повозка с сидениями по кругу, кега пива, водитель, участники крутят педали и сами ускоряют собственное моральное падение. Пока им не давали проезд, они весело раскачивали повозку. Мы смотрели на них с завистью людей, которые уже все поняли, но не успели купить билеты.

В кафе нас обслуживал серб, и это сразу снизило градус австрийской предсказуемости до приемлемого балканского риска. Сосиски были сомнительными, суп - им под стать. Когда вынесли суп, официант сказал, что бульон закончился. Серёжа уже открыл рот для праведного возмущения, но серб засмеялся и достал кувшин с бульоном из-за спины. Такая подача. Балканский официант все равно найдет способ спрятать бульон и на секунду обрушить веру в институты.

Роботы, штрудель и дед на колеснице #

Воскресенье проснулось с видом дня, который уже составил на нас расписание и теперь ждал, когда мы начнем сопротивляться. После утреннего душа ноги сообщили новости с нижних этажей организма: перед поездкой я зачем-то сделал пилинг ступней, и после первого венского дня кожа пошла пластами, а после второго почти целиком эмигрировала на носки. Сверху балет и музеи, снизу линька, посередине я, делавший вид, что так и надо ходить по империи.

Сначала билеты на утренний балет. На кассе отправили в очередь, но онлайн-продажа уже открылась, и формальности удалось закрыть через телефон. Потом завтрак с кофием, сырами, колбасами, хлебом и яйцами на разный лад. В целях общественной безопасности Аню надо было кормить вовремя. Некормленная Аня - чрезвычайный режим: сначала меняется давление, потом лексика, потом в радиусе квартала исчезает вера в правовые институты, а у меня включается режим переговорщика при стихийном бедствии.

В Венской опере мы взяли стоячие билеты на утренний балет от студентов академии. Четыре евро с носа. Когда Аня сказала “утренний балет”, я представил, как мы встаем в восемь, приезжаем в девять и стоя смотрим на танцоров в трениках. Примерно так мы и выглядели среди платьев и костюмов: спортивно-кэжуальные оборванцы, занесенные в ложу культурным сквозняком. Но стоячие места оказались терпимыми: спереди были подлокотники, антракт честно делил полтора часа на две части. Впереди сидела китаянка и весь балет что-то записывала. Аня решила, что журналистка, я - что китайская мама пришла фиксировать, где дитя ошиблось, чтобы потом строго отчитать. Студенты выступали достойно, среди фамилий мелькала русская балетная география, Ане понравилось, а мой умишко снова уперся лбом в танец и не понял, где там у них кнопка смысла. Зато аплодисменты я понял: через несколько секунд зал сам собой синхронизировался, и отдельные ладони стали одним большим культурным механизмом.

После балета хотелось паузы, и нас занесло на блошиный рынок. По одну сторону улицы студенты раскладывали старье, по другую те же студенты показывали роботизированное будущее. Старье было подчеркнуто старьем, новье - подчеркнуто новьем, а между ними проходила обычная городская дорога, как граница между двумя кафедрами бессмысленного труда. Мы ожидали блошиного размаха, а получили пару столов с вещами, которые можно встретить в любом секонде. Гаражная распродажа в отсутствие частной собственности в виде гаража.

Через дорогу дети галдели, взрослые глазели, пиво пилось. Один робот пытался двигаться, но плечи ему подпирала конструкция, чтобы он не рухнул на ближайшем камушке и не похоронил веру детей в технику. В шатрах шевелились роборуки. Рядом стояла здоровенная машина для работы с бревнами. На сцене кто-то говорил умные слова, люди лежали на лежаках и цедили пивко. Будущее тоже нуждается в страховочной раме и пивной паузе.

Самой прекрасной была кабинка, где можно записать три минуты звука на виниловую пластинку. Очереди не было, только зеваки: все заглядывали внутрь, всем было интересно, но записывать что-либо никто не решался. Будка устроена просто: терминал, микрофон, красная лампочка, зеленая лампочка, и ты внутри со внезапным страхом запороть единственную попытку на глазах у австрийского парка. Загорелась зеленая. Я прижал динамик к микрофону, и две песни, написанные когда-то не для этого места, полезли в винил с хрипом подпольной радиостанции. Потом поверх них легло поздравление - неровное, сбивчивое, человеческое. Круглая черная улика того, что подарок иногда должен немного шуршать, заикаться и пахнуть случайностью.

Музей должен был стать предлогом выпить пива на крыше, но дождь закрыл веранду, как чиновник, нашедший в заявлении неверную скрепку. План тут же переоделся в сахарный: захер, штрудели, по-королевски красивое место и внезапный кинематографический припадок за столом. Серёжа на секунду оказался в положении человека, которому лучше молчать и улыбаться, я - в положении человека, который хотел спросить еще кое о чем, но забыл о чем именно. Аня держала камеру следовательски: молча, устойчиво и с пониманием, что свидетельство важнее участия. У меня было такое серьезное лицо, что Серёжу прорвало на смех, и сцену пришлось снимать в несколько дублей.

Дома приняли профилактическую дозу радлера. Радлер - это когда пиво и газировка подписали пакт о ненападении, а человек подписывает капитуляцию перед воскресеньем. Австрийцы добавляют Almdudler, слегка кислый, слегка сладкий, слегка травянистый. С пивом - улет. После него вопросы заканчиваются.

Вечером мы хотели австрийское место. Внутри все пенсионеры заведения повернулись на нас так синхронно, будто мы пересекли внутреннюю границу без нужной печати. Других посетителей там не было. Верный знак: кормят вкусно, недорого, местные знают, чужих не ждут. Но кухня уже закрылась. Пенсионеры нас осмотрели, кухня отказала во въезде, и желудок эмигрировал к итальянцам.

У итальянцев был полный стол настоящих итальянцев, что мы восприняли как знак качества и почти санитарный сертификат. Пицца была вкусная, шприцы правильные. После ужина одна девушка из итальянской компании стояла вниз головой на руках другого итальянца. Тут я понял, что Вена закончилась и началась цирковая дипломатия народов. Было не то время креститься, не то спрашивать, какие у них дальше планы, и увязываться в произвольные приключения. Мы выпили граппу и лимончеллу, а официант попрощался с нами на русском, потому что его девушка из Харькова.

По дороге домой Серёжа неосторожно разбросался словами, и нас занесло в бар возле его дома на последнее пиво. “Последнее пиво” к тому моменту уже было юридической фикцией. Сербка из Баня-Луки вынесла зиммерингские шоты - красные районные ампулы с секретным составом и чем-то клубничным в подозрении. По одному их не продавали, только парами, и эта математика мгновенно произвела на троих шесть шотов. Когда мимо бара на инвалидной коляске прокатился растафарианского вида дедок с гигантским косяком и бультерьером на поводке, он попросил зажигалку. Официант попытался его прогнать и спросил, давали ли мы ему денег. Денег не давали, зажигалку дали. Косяк не разгорелся, и зажигалку пришлось дать еще раз. На прощание собака включила режим ездовой силы и покатила деда дальше. Колесо, дым, собака, пиво. Завтра снова в дорогу.

В хвост, где кончается Зальцбург #

Утром понедельника остатки пиццы были ликвидированы, а пивзавод потребовал ревизита за сувенирной продукцией. Серёгу оставили в Вене: важная шишка шла на важное собеседование, а мы шли по низшей ветке дипломатии - вывозить пиво, пока город не передумал. Завод выдал запасы, сувениры и разливное. Бутыль наливалась долго, и мне нацедили пива “на ожидание”. Редкий случай, когда задержка обслуживания улучшает качество жизни.

С тремя бумажными пакетами мы дошли до парковки, держа их как хрупкие дипломатические документы пивной державы. Как только выехали, полил дождь. Хорошо, что не на нас с пакетами: бумага бы умерла, пиво бы выжило, а мы бы до конца жизни объясняли это как трагедию логистики. По дороге заехали на заправку, где тоже работала сербка, и это странно подбодрило. Возможно, дождь был карой Ottakringer за вывоз пива, которое они наливают только на заводе и не поставляют никуда больше. Вена еще долго заливала нам пятки, стремившиеся в Зальцбург. Иногда через лобовое стекло не было видно ничего, иногда туман доедал верхушки сосен. Вылизанные поляны мелькали чаще столбов освещения.

В Гмундене, по совету Серого, мы заехали поглазеть. В моих планах его не было, и решение стоило нам лишнего часа дороги, но Серёга рекомендовал так уверенно, будто там выдавали смысл поездки под подпись. Дождь то лил, то переставал, поэтому выбирать заведение стал не вкус, а крыша. Победил азиатский ресторан на берегу озера. В городе на тринадцать тысяч человек обнаружились кинотеатр, подземная парковка и азиатский ресторан; в наших широтах это называлось бы селом, где из инфраструктуры есть остановка, магазин и легенда о человеке, который видел банкомат.

Мы подтвердили квалификацию единственных людей в зале, способных пользоваться палочками, и вышли к воде. Кадры приходилось брать быстро: мы уже промокли и добавлять не хотелось. У причала стояли лодки, а рядом с лодками я фотографируюсь почти по служебной обязанности. У каждого уважающего себя мужчины, пересчитывающего третий десяток, должна быть фотография с лодками и подписью: я и лодки (я слева). Озеро вокруг было презентабельного цвета, какая-то мокрая птичка красиво пела, и все это могло бы сойти за аккуратную открытку, если бы посреди воды вдруг не начало что-то фонтанировать метра на четыре вверх. Я так и не понял, это туристический объект, авария или озеро решило высказаться. После краткого мокрого инструктажа мы двинулись в Зальцбург.

В Зальцбурге нам выдали проездные, потому что туристический налог уже был включен в отель. Гостеприимство тут ни при чем. Это была выдача оружия людям без подготовки. Мы могли кататься туда-сюда, в хвост и в гриву, и общественный транспорт сразу проверил, насколько буквально мы понимаем слово “гриву”. По незнанию отправились именно в хвост. Автобусная остановка была прямо у дверей, автобус уже подошел, мы радостно залезли, и только потом здания начали редеть, поля густеть, а я полез смотреть на карте, куда мы вообще едем и до скольки там все работает. Карта безжалостно сообщила, что достопримечательностей там нет, зато есть образовательная программа по навозу. Ане уже было все равно, усталость оформила ей внутренний безвиз.

Мы ехали не туда. Не “чуть-чуть не туда”, а в ту сторону, где город постепенно отменяется и его заменяют поля. Высадились в соседнем селе и двадцать минут вдыхали коровьи благовония, пока ждали обратный автобус. На остановке мы были единственными людьми, что только усиливало подозрение, что местные давно знают об этой ловушке и пользуются транспортом осмысленнее. Коровы где-то рядом явно участвовали в схеме. Сначала заманить людей бесплатным транспортом, потом проверить, как они ведут себя без городских декораций.

К центру мы вернулись уже в состоянии людей, которым срочно нужен брецель, пиво и отмена предыдущих транспортных решений. Дальше пошли искать погрузку людского сброда на фуникулер. Фуникулер сортировал туристов по степени готовности платить за вертикальное движение. Внутри стоял молчаливый туристический скот, готовый к аккуратной транспортировке наверх.

На крепости наловили видов, гор, долин, закатов и даже поучаствовали в перетягивании быков. Два декоративных быка стояли спинами друг к другу, к рогам были привязаны канаты, и я одной рукой перетянул Аню. Когда выиграл, просто отпустил, а Аня решила, что я специально поддался. Заодно нашли сувенирный пресс, уже полный чужих пяти евроцентов. Туда вставляешь две монеты, крутишь ручку и выдавливаешь из производства монетного двора Евросоюза гнутую монетку с рыцарем-крысой. День, в котором ты платишь, чтобы искалечить деньги, наконец объяснил вертикальную экономику крепости лучше любого аудиогида.

Внизу я нашел фирменный ресторан пивоварни с литровым пивом и сосисками на двоих. Пиво было неплохое. Сосиски - ударом судьбы и мелким шрифтом меню. За незнанием грамоты я не прочел, что в составе трюфели, а меня после Черногории от них воротит. К тому же это были вареные, а не жареные сосиски, и варили их как пельмени - с лавровым листом и душистым перцем. Аня посмотрела на тарелку, на меня, снова на тарелку и всем лицом выдала короткий гастрономический протокол. Это мы не едим. Старые пищевые травмы лежали в аккуратной кастрюльной упаковке.

Двухлитровая кружка пива взяла ситуацию на себя. Устоять было невозможно. Стандартный ящик - двадцать четыре банки по 0,5. По моим скромным подсчетам, ящик пива - это всего шесть таких кружек. Детский лепет. Математика окончательно перешла на сторону безумия. Моя покупка Аню не взбодрила, и мы ушли в отель.

После девяти главный вход закрывался, вход открывался через бар. Прекрасная архитектурная мысль: чтобы попасть домой, надо пройти через искушение. Я спустился покурить, официант ожидаемо принес меню, я заказал радлер и позвал Аню на фирменные коктейли. Аня выбрала один. Нам принесли ванну. Не бокал, не стакан, не изящное ведерко для светской печали, а почти сантехническое событие с алкоголем. Испив ванну, мы поспешили принимать настоящую в номере.

Соль, мясной хлеб и сельхознадзор #

Во вторник отельный завтрак оказался анекдотом: хлеб, колбаса, сыр, гвозди. После него мы двинулись в Госау, попутно разглядывая окрестные насыпи и горные породы. Горы стояли слишком убедительно, как декорации, которые за ночь привезли и прикрутили к долине. Первым был Мондзее. Мы прошли вдоль озера к центру, купились на указатели к базилике и уже почти вошли в режим культурного осмотра, когда внутри обнаружились похороны. Дверь, тишина, чужие спины, совсем не туристический воздух. Решив не врываться в чужую метафизику с лицом людей, которым просто красиво, оставили усопшего разбираться со своими делами самостоятельно и переключились на программу попроще, без вечности.

Спасение нашлось в кафе с леберкезе. Леберкезе - мясной хлеб, теплый ломоть внутри булки с горчицей, то ли паштет, то ли колбасная диссертация. Мне понравилось настолько, что когда официантка по ошибке принесла две порции, а Аня от своей отказалась, обе были ликвидированы без привлечения местного гарнизона. Если Австрия хочет, чтобы я ел мясной хлеб за двоих, спорить с принимающей стороной невежливо.

Дальше мы направились к гештальту Гальштата, но по дороге заметили подозрительно живописный фуникулер. Он не стоял у дороги, он вербовал. После Зальцбурга я уже знал, что фуникулеры - секта вертикального отклонения от маршрута. Планы существуют, чтобы их нарушать с видом опытных людей. Так мы оказались на горе Цвёльферхорн.

Сверху открывались озера, леса, горы и прочие элементы австрийского туристического заговора. Пейзаж был настолько правильный, что начинал вызывать недоверие. Слишком много красоты без видимых условий договора. Кафе на вершине должно было выдать зальцбургские клецки, но клецок не оказалось. Не хватало какого-то ингредиента. Что ж. Пиво тоже десерт.

В Гальштате, знаменитом соляными шахтами, соль сама легла в сувенирную корзину. Ее там довели до туристического совершенства - доски для жарки, солонки, мельницы с крупным помолом, полный спектр минерального самоуважения. Логично. Приехать за сотни километров, чтобы купить соль. Где-то в Гималаях, вероятно, гималайцы покупают гальштатскую, потому что она полезнее для здоровья и красиво лежит в банке. По всему городу висели наклейки и плакаты “остерегайтесь карманников”, а в центре продавали клубнику за семь евро. Берегите кошельки, у нас тут конкуренция.

На местную гору мы уже не пошли. После предыдущей вершины план по покорению небес был выполнен, а ноги пригрозили профсоюзом.

По улицам текла туристическая масса, особенно заметная китайскими группами, фотографировавшими все, что движется, стоит, идет, светится, катится или варится. Очереди возникали не у достопримечательностей, а у чужих кадров: китайцы выстраивали фототочку, и никто не решался пройти поперек объектива, будто можно случайно испортить международный договор. Гальштат выглядел так, будто его каждое утро достают из коробки, протирают от отпечатков туристов и ставят обратно у озера. Обед на берегу выдал венский шницель, который на вкус оказался примерно таким же, как в Белграде.

В Госау вместе с нами на этаж заселилась семья китайцев, в соседний номер - какая-то пара, а из окна были видны горы и поля, будто пансионат заранее подготовил открытку на случай провала гриля. Провал случился быстро. В описании гриль-зона была, хозяин сказал, что гриль-зоны нет. На улице дождь, сосиски не пожарить, жизнь зашла в административный тупик. На въезде на парковку магазина мы увидели плакат с курицей-гриль, воодушевились, пришли в магазин, курицы там не было. Курица существовала только как информационная атака на голодных людей. В Госау обещания жили отдельно от предметов.

Пришлось сидеть дома и пить пиво. Никакой трагедии. К этому времени пиво уже работало аварийным освещением реальности. Ночью через стену соседний номер включил храп, а Аня справочно выдала медицинскую сводку. У некоторых женщин от мужского храпа развивается глухота.

Впервые я наполнил двухлитровую кружку разливным, заранее приобретенным на венской пивоварне. Выглядело это настолько же нелепо, насколько прекрасно. Маленькое частное озеро в руке человека, который еще утром пытался быть туристом. После хлебного мы решили прогуляться и покрутить хвосты местной сельскохозяйственной живности. Не план, симптом.

По пути нас встретил кот черепаховой масти, исправно отзывавшийся на универсальное международное немецкое “кац-кац”. Сельский сотрудник первичного приема. Подошел, сверил интонацию, признал обращение действительным на территории муниципалитета и разрешил нам двигаться дальше к крупному скоту. За ним были кони. За ними - лавочка посреди абсолютного нигде, которой мы немедленно воспользовались. Такие лавочки - древние алтари уставших идиотов. Садишься, смотришь на поля и понимаешь, что цивилизация могла бы закончиться прямо здесь, и ты бы сначала спросил, есть ли поблизости пиво.

Лошади сначала занимались своими делами, а потом резко повернулись к нам и начали внимательно наблюдать. Вели протокол. Аня убеждала меня медленно отступать, потому что меня могли затоптать. Кто я такой, чтобы спорить с женой, особенно когда за ее спиной уже собирается конная комиссия?

Ладно, подумали мы, пойдем к коровам. Но и коровы нас опередили. Они собрались у входа в загон, телята глазели вместе со всеми, и вся компания изучала нас так, будто мы пришли проходить собеседование на должность пастбищного дурака. Один бык устроил демонстративную постановочную драку для усиления впечатления. Тут все линии поездки сошлись без команды. Коровьи благовония под Зальцбургом, биогазовый завод на въезде в Австрию, зеленая энергетика, пиво, сосиски и мы перед крупным рогатым комитетом.

Люди угля против электрогриля #

В среду путь лежал в Филлах. Там предстояло подобрать Серёгу, закупиться провизией и отправиться в дом в Зибодене, про который было достоверно известно одно. Там есть гриль. После Госау это знание звучало как религиозное обещание. Есть гриль. Значит, будет огонь. Значит, будет порядок.

Дорога шла через дырявые, как хороший сыр, горы. Австрийцы не любят объезжать препятствия. Они проделывают в них отверстия нужного диаметра и берут деньги за моральную поддержку тоннеля. Если Австрия встречает гору, она оформляет платеж и проходит насквозь.

К середине дня виньетка перестала быть дорожным сбором и поселилась в голове. Никто толком не понимал, где она нужна и как работает, но все были уверены, что без нее наступит наказание. Каждые пятнадцать минут хотелось проверить стекло, телефон, совесть и ближайший шлагбаум.

Дважды останавливались на заправках уточнить порядок действий. Оказалось, все организовано по-человечески. Перед или после тоннеля стоит пункт оплаты, проскочить который можно только вместе со шлагбаумом. Из плюсов паники - я успел употребить еще один леберкезе. Страх перед виньеткой был временно превращен в мясной хлеб.

На вокзале к экипажу присоединился Серёга, а супермаркет выдал сосиски, мясо, овощи и прочие компоненты счастливой жизни. Уже выехав, я вспомнил про уголь. Мы не знали, будет ли он в доме, а вера в огонь без материальной базы держится плохо. Угля в супермаркете не оказалось, и его отсутствие мгновенно стало главным фактом Австрии, важнее гор, музеев и всей имперской лепнины. Без угля гриль был слухом, мнением о гриле, европейской рекомендацией по термообработке сосисок.

Поиски угля постепенно становились смыслом нашего существования. Если бы кто-то спросил нас, кто мы такие и куда едем, мы бы ответили: “Мы люди угля”. На первой заправке угля не было, зато на асфальте лежала фотография ребенка. Потерялась, конечно, бумажная версия, но мы немедленно раздули из этого семейную трагедию районного масштаба, и я сфотографировал сиротливую улику. До второй заправки я зачем-то рассказывал бесконечный анекдот про парты; к финалу ребята уже готовы были убить не только меня, но и всю мебельную промышленность. Угля не оказалось и там. Аргументы, что наша машина работает на угле, не убеждали заправщиков. Уже казалось, что его выдают только по справке от императора, после проверки виньетки и анализа морального облика.

К счастью, напротив второй заправки обнаружился строительный магазин, а в нем отдел для сада. Там уголь нашелся. Мы вынесли его с видом археологов, поднявших из земли недостающий фрагмент собственной души, и посадили на пассажирское сидение. В машине появился молчаливый попутчик, черный свидетель нашего намерения победить электрическую цивилизацию огнем.

По дороге Серёжа развил правовую мысль. В Австрии штрафуют за видеорегистраторы, потому что съемка номеров и участников движения может нарушать GDPR. Мы дружно посмеялись над этой мыслью, после чего немедленно сняли регистратор. Так работает европейское право. Сначала ты над ним смеешься, потом аккуратно складываешь устройство в бардачок и едешь дальше с выражением лица “я всегда уважал приватность”.

У дома нас ждал электрический гриль.

Уголь приехал на пассажирском сидении. Электрогриль стоял на террасе. Они смотрели друг на друга как представители двух непримиримых цивилизаций. Я физически почувствовал, как где-то внутри мешка гаснет первобытная надежда человечества. Уголь вел себя достойно, не возражал, не требовал реванша и принял австрийскую модернизацию молча.

Мы выгрузили вещи, разлили пиво и принялись готовить сосиски и прочее хрючево, периодически прерываясь на дегустацию промежуточных результатов. Я сел на садовый стул. Стул издал звук, который обычно издают только несущие конструкции перед попаданием в новости, после чего прекратил выполнять обязанности стула.

Я приготовился морально оплачивать последствия, но хозяева жилья успокоили нас. Стулья старые, такой исход был вопросом времени. Я перестал мысленно пересчитывать содержимое кошелька и вернулся к сосискам с выражением человека, которого оправдал международный трибунал садовой мебели.

Обед перетек в ужин, ужин - в “Битву экстрасенсов”. Мы смотрели, как колдуны, ведьмы и прочие специалисты по сверхъестественному убеждают окружающих в наличии у них сверхъестественного. После вина, пива, угля, электрогриля и убитого стула это выглядело почти документально.

Въезд через тюрьму, выход через текилу #

В четверг мы отряхнули сон раньше обычного. На скорость сборов это, естественно, не повлияло никак. Мы набили карманы остатками вчерашнего пира, упаковали себя и пожитки в машину и двинулись к Грацу, уже не столько путешествуя, сколько перекладывая усталость из одного города в другой. Уголь переехал в багажник.

На заправке я не до конца вставил пистолет в бензобак. Пол-литра дизеля отправилось знакомиться с австрийским асфальтом. У Серёжи взыграла генетическая память человека, уже видящего заголовки местных новостей про экологический инцидент возле колонки. Я стоял с видом виновника промышленной аварии районного значения. Дизель Серёжа припоминал мне долго. Точнее, до следующего инфоповода - замка Хохостервиц.

Крепость втянула нас наверх специальным лифтом. Мы запечатлели окрестности и пошли разглядывать средневековые экспонаты. Высокое средневековье смотрело на нас мушкетами пятнадцатого-восемнадцатого веков, сувенирами, сувенирным нулем евро, купленным за пять, и выражением “руками не трогать”. Но замок довольно быстро сдал позиции пиву. Мушкеты стояли в витринах, ноль евро изображал из себя деньги, феодальная гордость пылилась по углам, а мы искали, где бы культурно приложиться к кружке.

Я попытался с помощью нейросетей поместить лицо Серёжи в рыцарское забрало, но где-то в вычислительных недрах произошел сбой, и моя голова тоже была распознана как забрало. Машина решила, что мы оба пригодны для феодализма.

К Грацу мы ехали под все более сомнительную музыку. Серёжа миксовал немецкую инди-музыку и ДДТ. Поездка приобретала вид документального фильма о распаде европейской рациональности, снятого на регистратор, уже сосланный в бардачок.

На въезде Серёга пятнадцать минут причитал, что квартиру мы сняли в какой-то перди.

— Саня, мы в перди! Какая пердь, Саня! В такой перди…

На карте пердь оказалась не такой уж бездной. До центра пешком минут сорок, а не полтора часа автобусом, как уже успел похоронно объявить Серёга. Зато район честно держал марку. Ближайшая остановка называлась “тюрьма Карлау”. Очень удобно. Вышел из дома, сел на транспорт и сразу почувствовал административный вес района.

Мы зажарились на стеклянной остановке возле тюрьмы до состояния well done и поехали в центр. Городской арсенал закрывался через пятнадцать минут, поэтому культурное проникновение ограничилось унылым входом и сувенирной лавкой, где тоже не оказалось ничего интересного. Состояние прибытия к Грацу могло исправить только пиво.

На одной из площадей в честь праздника кто-то пел под гитару, а публика стояла, сидела и держалась за пиво как за право на город. Мы прошли через Муринзель - мост-остров, частично утопленный в воде. Он вывел нас от празднества к пиву, а пиво уже вывело к текиле. Под бурито и Анин чуррос, обильно засыпанный корицей, я спрашивал Серого про гражданское оружие, федеративное устройство Австрии и автономность земель. Из ответов он знал только то, что текила не должна стоить так дорого.

Собакокрады на заднем дворе #

Пятница началась впроголодь и с продовольственного кощунства. Доедать вывернутый из карманов пир уже никто не хотел. Зауэркраут за ночь провонял холодильник и вызвал у Серёги мину, полностью соответствующую химическому составу продукта. Скоропортящиеся остатки ушли в специальное ведро для продовольственных отходов, где им предстояло завершить гастрономический путь без участия человеческого организма.

Вокзал забрал австрийского Серёгу без драматических объятий под гудок поезда, потому что впереди ждал другой Серёга - словенский. Дорожная закупка добавила пару ящиков пива, вино, просекко и прочие компоненты международной дружбы. Чемоданы, пакеты, алкоголь и уголь снова легли в машину. В таком составе мы двинулись в Марибор.

Ремонты начались уже в районе Граца, и часть пути пришлось объезжать.

До Марибора мы добрались уже с тем состоянием, когда любая крыша кажется дипломатическим убежищем. Серёжа открыл шлагбаум, встретил нас на крыльце и сразу обозначил местный порядок. У него рабочий звонок, значит, гости идут отдыхать на задний двор. Там лежали два огромных декоративных камня. После Австрии я уже не мог видеть просто камни. Это были муниципальные аргументы, заранее положенные в огород на случай конфликта. Такому человеку уже никто не кинет камень в огород.

После звонка вышла Настя и познакомила нас с Бэфи. Бэфи была шпицем - таким облачком с тревожной кнопкой внутри. Собака знакомилась старательно и лаяла постоянно. С ее точки зрения, в дом ворвались профессиональные собакокрады и теперь злонамеренно убеждали хозяев, что собаку красть не собираются. Пришлось срочно прятать визитки “воруем собак на заказ” и не надевать футболки с надписью “собакокрады”. Впрочем, украсть собаку было бы трудно. Единственным местом оставался багажник на крыше, а поскольку она лаяла, нас бы наверняка оштрафовали за незаконное использование сирены.

Пока Серёжа работал, мы с Настей двинулись к ближайшей горе, как временно безнадзорная делегация. В десяти минутах от дома обнаружился горнолыжный склон, путь к нему шел через красивый мокрый лес. Облака или туман доедали горы. Мы пили кофе возле склона и мокли под дождем. Если бы не дождь, не было бы этой картины. Туман накрывает склон, лес, гору и все вокруг. Фото такое не передает, особенно когда ты мокрый и уже не уверен, что туман не заполняет тебя изнутри.

Серёга привез детей из школы, и мы вручили им русские книжки из Белграда. Сборники мальчишеских проделок и поделок, где можно узнать, как перекрасить василек муравьями, построить замок из палочек для мороженого и прочие полезные навыки мирной жизни. Судя по тому, что ребята сразу после школы съели мороженое в рожке, отцу предстояла промышленная закупка строительных материалов.

Где-то между первым и вторым глотком пива мальчишки показали нам домовые достопримечательности. Рыбки, Лего, постройки в Minecraft, слизень на камне, книги и школьное расписание. После имперских музеев это была честнейшая экспозиция поездки. Вот рыбки, вот слизень, вот расписание, никаких аудиогидов, никаких двадцати евро.

Собака снова попыталась взять нас в окружение. Но Настя и Аня переиграли ее и окружили саму собаку, чтобы не допустить к людям с подозрительной репутацией. Аня перестаралась с кольцевым взятием под стражу и перепугала Бэфи до лужи под четырьмя лапами. Обвинение в собакокрадстве получило новый вещественный эпизод.

Вечером всей компанией, включая почти украденную Бэфи, на двух машинах мы добрались до большого парка, а дальше центр протащил нас через зелень к Драве и голубям. У голубей, похоже, шла своя семейная программа. Мальчишкам запретили кормить новоиспеченных голубей абрикосом, чтобы не нарушать хрупкий баланс мариборской набережной, где птицы и без того знали свои права.

На обратном пути попался праздник в центре, похоже, фестиваль уличной еды. Изначально нас туда вести не хотели. Дети бы захотели всего попробовать, а взрослые еще надеялись сохранить остатки контроля над вечером. Но маршрут лег прямо через праздник. Играла музыка, девчонки пустились в пляс, Серёга тоже подключился, хотя танцем это называлось номинально. Он просто подошел к девочкам.

Синяк чешской наружности продемонстрировал полный набор рэперских танцевальных стоек. Если бы год нельзя было проверить в телефоне, я бы решил, что он сбежал со съезда партии Ярослава Гашека - той самой партии умеренного прогресса в рамках закона, из которой взял главное: обязательное введение алкоголизма. Мы, впрочем, тоже хотели бы вступить в партию по этим же причинам. Возможно, это была местная программа, просто без таблички и гранта Евросоюза.

На пути к парковке Бэфи первой заметила лягушку на тротуаре, потом Настя, потом все остальные. Под прожекторами телефонных фонариков мы начали уроки ПДД, посоветовали ей пользоваться переходами и вернулись домой пить пиво, болтать и укладываться спать. Марибор оказался мягкой ямой между дождем и дорогой. Туда падаешь вечером, а утром уже надо выбираться.

Горох, граница и герой в багажнике #

В субботу мы проснулись неприлично поздно для путешественников - почти к девяти. Серёжа с сыном уехали добывать ингредиенты для завтрака, а мы предавались праздному существованию во дворе и делали вид, что отъезд еще можно отменить силой нежелания. Домашние процессы запустились параллельно. Кто-то в душ, кто-то завтракать, кто-то собирать вещи, Аня с телефоном проверяла маршрут до парковки в Загребе, выбранном в качестве хорватского обеденного стола. В машине оставался уголь - уже не средство для гриля, а часть багажа, которую почему-то надо довезти до конца.

Нас накормили на все манеры: по-английски, с глазуньей, и по-славянски, блинами. Голодными не отпустили. Младший сын пытался уговорить нас взять его с собой в Белград, потому что он там родился, либо хотя бы остаться еще ненадолго. Аргументация была крепкая, почти юридическая, но в Белграде к назначенному часу нужно было отпустить собачью няню Кристину. Прибытие стояло на шесть вечера, так что пришлось двигаться.

Меньше чем через час мы были в Загребе. Перед едой решили пройтись по центру и обнаружили самое плотное столпотворение за всю поездку. Город гудел каждым метром. После аккуратной Австрии и влажной Словении Загреб выглядел как рынок, которому разрешили стать столицей. Люди были рассыпаны по площадям, кафанам, переходам, торговым центрам и рынку.

Рынок Долац заинтересовал Аню мгновенно. Там не столько торговали с лотков, сколько раскладывали овощи прямо на столах, и среди этого растительного изобилия зеленый горошек немедленно начал звать ее по имени. Аня подходила к каждому столу и покупала по полкило. И сравнить хотелось, и остановиться не получалось. Сначала это было мило. Потом стало системой. Спустя несколько лавок мой рюкзак был забит стручками так, будто мы не домой ехали, а готовились к осаде, где главная ставка - продержаться на горохе до прихода кавалерии.

На одной из последних лавок Аня, отсчитывая три евро, решила провести ревизию кошелька и высыпала из него карты, купюры и прочие элементы финансовой системы. Пенсионеры, пившие кофе рядом, немедленно включились в спасательную операцию: “Лови их! Лови! Собирай! Йой, просыпалось!” Мы сгребали деньги в кучу, как участники свадебного конкурса или неудачного экономического переворота. Упустили только одну купюру - сувенирные ноль евро. Ее нам торжественно вручила проходившая мимо женщина.

Проверив карманы, документы и остатки достоинства, мы двинулись к выходу под рыночные вопли:

— Акция! Акция! Кепки для ног, носки для голов! Покупаем!

Пузатый дядечка зазывал покупателей именно с таким уровнем коммерческой убедительности. Он кричал это на хорватском, но разница между сербским и хорватским для нас уже не была серьезным препятствием, особенно когда речь идет о кепках для ног. Я почти поверил, что это финальная подсказка маршрута. Весь отпуск мы пытались надеть кепки на ноги и носки на головы, просто в разных странах это называлось по-разному.

После рынка мы выбрали кафану на центральной площади и не придумали ничего лучше, чем в Хорватии поесть привычную по Сербии еду - плескавицу и чевапи. Балканская география снова упростилась до тарелки. Было вкусно. Я немедленно вспомнил Серёгу, который сокрушался, что нормальных плескавиц в Словении нет, и в качестве акта морального террора отправил ему фотографию.

После обеда мы двинулись в Белград. Мальчик, ракии нам налей, мы домой едем. У этой фразы был вкус финальных титров, только вместо титров впереди оставались трасса, граница, молчаливый уголь среди вещей и салон, в котором постепенно становилось все больше гороховой шелухи. Мелькнул Нови Загреб; где-то рядом, вероятно, скрывался и Нумез, но доказательную базу собрать не удалось. География снова начинала расползаться, как в тот первый день с Хорватией вместо Венгрии.

Уже выехав из Загреба, мы вспомнили, что у таможни существуют лимиты на провоз алкоголя. До этого примерно четыре литра вина и восемь литров пива ехали с видом легальной международной дружбы. Теперь они мгновенно стали грузом повышенной бюрократической заметности. На дозаправке Аня ушла в туалет, а я второпях превратил машину в тайник среднего пошиба. Пиво в кепки, вино в носки, бутылки по вещам, чтобы при открытии багажника таможенник не увидел сразу алкогольный съезд народных депутатов. Разумеется, потом никто багажник даже не посмотрел.

Дорога была долгой и нудной, хотя в основном сводилась к движению прямо. Самое опасное в движении прямо - оно дает мозгу время собраться против тебя. Венцом безобразия стала часовая очередь на границе с Хорватией. Люди выходили из машин курить, очередь дергалась вперед короткими судорогами, а одному чуваку было лень каждый раз закрывать дверь. Он нервничал от того, что обычное русло жизни замедлил порог КПП, и подъезжал к будке в режиме проветривания личности с открытой дверью. Пока мы медленно ползли к будке, Аня счастливо ела зеленый горошек из рыночных запасов и роняла пустые стручки. Машина превращалась в передвижной филиал загребского рынка.

Сербскую границу прошли за пару минут. Видимо, узнала своих. Или просто посмотрела на салон, полный шелухи, пива, соли, угля и усталости.

После границы все стало знакомым: загорелые старички в смарте-тостере, динары на заправке, надписи, номера, системы орошения Valley на полях, предвкушение счастливого пса, который в ходе яростного облизывания попытается засунуть язык нам в носы. После недельной смены языков, валют, тоннелей, рынков, правил и запретов знакомые надписи действовали почти неприлично успокаивающе.

Знакомый поворот. Держитесь правее. Поверните направо. Держитесь правее.

Навигатор больше не вел нас. Он отпевал маршрут.

И вот мы на парковке у дома.

Мы начали выгружаться так, чтобы одной ходкой лифта поднять наверх все нажитое непосильным туризмом: сумки, пиво, соль, гороховые следы и остатки достоинства. Уголь не трогали. Он остался в багажнике, как пассажир, которому не сообщили, что рейс окончен. Отнеся сумку к лифту, я обнаружил в темноте подъезда полунагих подростков, явно занятых каким-то срамом. Завидев меня, они быстро ретировались, и подъезд снова приобрел вид обычного жилого пространства. Родной хаос встречал нас без формы, печати и объяснительной.

Дом наконец принял нас обратно. Пес запустил язык нам в носы, обпрыгал с ног до головы так, будто видел нас впервые в жизни и лично проверял, не подменили ли нас на границе. Двухлитровая австрийская кружка наполнилась уже местным пивом.

Уголь до Белграда доехал в целости и сохранности. Он остался в багажнике, молчаливый, черный и абсолютно невостребованный. В каждой поездке должен быть герой, который никому не пригодился, прошел весь путь до конца и ни разу не попросил объяснить, в какой стране Таллин.